Босиком в России

Босиком в России / Новости /

Продолжение публикации повести "Бабье лето"

После небольшого перерыва, вызванного чрезвычайной занятостью автора, на форуме сайта возобновилась публикация глав повести «Бабье лето». В школе продолжается празднование Дня Учителя, а события катятся к развязке!

Иллюстрации-заставки к главам повести "Бабье лето" Иллюстрации-заставки к главам повести "Бабье лето" Иллюстрации-заставки к главам повести "Бабье лето" Иллюстрации-заставки к главам повести "Бабье лето" Иллюстрации-заставки к главам повести "Бабье лето"

В преддверии решающего сражения с чиновниками и ретроградами-завучами Ковалев получает неожиданную поддержку от ряда учителей:


«Задумавшись, он не сразу и различил фигуру, стоявшую у стенда с новой инсталляцией и ее рассматривавшую: стояло нечто белое, вроде призрака, только силуэт бледный… Как тень Гамлета, которого он совсем недавно играл. Только подойдя, понял: это женщина, в льняном, сером вязаном платье с ажурным подолом – но с короткой, мальчишеской стрижкой черных волос, отчего ее голова скрадывалась тенями. Он уже понял; печально посмотрев на ее босые ноги, такими же белыми пятнами мерцавшие на полу, спросил:

- И вы туда же, да?

- Ой, Владимир Владимирович! – она обернулась; личико светлое, живое, свежее, но ум глаз сеточка морщинок, носик сморщен забавно – Здравствуйте. Я мама Тани Арнольди.

- Очень рад. А я директор.

Иллюстрации-заставки к главам повести "Бабье лето" Иллюстрации-заставки к главам повести "Бабье лето" Иллюстрации-заставки к главам повести "Бабье лето"

- Вот, я вас знаю! А меня Лилией Егоровной зовут…

Ковалев неуклюже совал ключ в замок двери.

- Отлично… Может ко мне, чайку? Или пойдемте туда, в зал?

- Да лучше в зал…

- Погодите, а вы там были? Я вас не видел, простите…

- Нет – простодушно сказала та, качнув черной головкой – Я давно пришла… Просто гуляю по школе. Интересно.

Она сообразила, что же смущает Ковалева и что он пытается постичь, рассмеялась приглушенно:

- А я так пришла, знаете… Дочь научила. Пока еще тепло, люблю бродить по улицам…

Ковалев покачал головой; вдруг Лилия Егоровна тронула его за руку:

- Вы торопитесь? Я просто не хочу туда, я на минутку, можно сказать…

- Но там же… праздник у нас! Пойдемте?

- Я вас до этого места провожу только, хорошо?

- Ну… проводите.

Он растерялся, выронил ключ, потом поднял – неловко, шаря руками у самых ее ступней, в поисках. Затем пошли по коридору назад: его шаги тяжело, ее – легко и щекочущее слух.

- Хорошая у вас школа – сказала она мечтательно – Я теперь знаю, где моя дочь гуляет. Где день проходит. Ощутила ногами, можно сказать.

- Неужели за этим и пришли? – он выговорил это без раздражения, потрясенно.

- Да… А разве этого мало. Мы же забыли, как это у детей. А тут я, можно сказать, по ее стопам…

Арнольди: да, это та, которой он рассказывал о леди Годиве. Которая в начале сентября налысо постриглась. Которая…

- А-а… э-э… Лилия Егоровна, у Тани все нормально?!

- Нормально – беспечно отозвалась та, идя медленно, словно наслаждаясь каждым шагом и заставляя медлить Ковалева – Вы не переживайте. Она сильная девочка, гораздо сильнее сменяя… в ее годы. Да и не только. Она все переживет.

- Ну да… но все равно как-то…

Они проходили мимо кабинета Игнатьевой – того, с которого, можно сказать все началось! Оттуда ему послышалось какая-то возня, но он не придал этому значения. Постарался стучать каблуками туфель тише. Внезапно у него вырвалось:

- Лилия Егоровна, ну почему это у них так все покатило? Вот вы мне скажите… Я же не заставлял никого. А тут началось. Совет школы. Босиком на физкультуру. Убирают классы сами. Какой-то кросс, говорят, бегали… по улице! Я ведь ни к чему такому не призывал, Боже упаси!

Женщина тихо засмеялась. Ему показалось, что она сейчас возьмет его за руку – холодноватой ладошкой, как берут влюбленных.

- Камень скатился, Владимир Владимирович… кто-то его скинул. Помните: Рабы не мы, рабы немы…. Наше поколение учило. А вот они перестали быть рабами. Новая культура, новая эстетика. Ну, что с того? Это их символы, так оно и надо, наверное…

- Но мы-то… взрослые. И взрослые тоже… вот как вы!

- Мы взрослые, а меньше понимаем, чем они – певуче сказала она, откидывая голову – Обнаженные души. Понимаете? Босые души. Эту землю, этот мир по крупинке – в себя… А мы загородились, обулись-оделись и все. Мы глухие. А они чувствуют. Нам только завидовать!»


А сам директор школы, Владимир Ковалев, мучается от неразделенной любви к самой язвительной и резкой из своих последовательниц – учительнице литературы, Тамаре Литвиненко:


«Начали танцевать; Тамара больно ткнула его острым пальцем в живот, пригрозила: «Будешь на ноги наступать – я тебя раздену тут!», а потом подалась, приникла всем телом. У Ковалева закружилась голоса; первый раз держал эту женщину в объятиях, пусть и приличествующе-вежливых, некрепких, но все равно: он ощущал ее тело, его жилистую гибкость, ее твердый живот, и талию, которая двигалась, ходила под его мигом обмокревшими руками, как самостоятельное живое существо. Он ощущал прикосновение ее коленей в коготках, в танце, он косил вниз глазами, больше всего боясь – и правда, наступить на ее худые, узкие ступни, летавшие по этому темному кафелю. Он таял и трясся; и наверное, от этого стояния он немного забылся и стал стискивать ее сильнее, чувствуя ее дыхание, вблизи от своего рта наблюдая ее щеку, ее рыжие локоны, вдыхая запах ее духов – мускус, твой мускус! Он видел перед собой волчицу: умную. Сильную, одинокую, зачерствевшую в этой одинокости, спекшуюся, как шлак, но все равно внутри пылающую, готовую раскрыться и вылить на него сверкающий металл своего чувства… Он так сильно стал тискать ее, совершенно позабыв про все, что Тамара еле слышно охнула и на ухо ему зашептала рассерженно:

- Тише, тише, Отелло! Уймись! Прямо бестиарий какой-то… Слышишь?

- Д-д-да…

- Господи, герой-любовник! Не дави, я дышать не могу… ой…

Испуганный, он ослабил объятья: его партнерша выдохнула, на ее жестком лице тут же возникло привычное, саркастически-беспощадное выражение, она чуть отодвинулась от него, спросила:

- Ну, что? Поговорил с Арнольди?!

- Я? Ох… а ты как…

- Мы с ней полчаса в подвальчике посидели. В курилке нашей – больше негде. У тебя в школе один диван приличный и тот в учительской. Ну, поговорил?

- Да… поговорил.

- Что бледный-то такой? Педагогический кризис?

- Тома… Тома, ну что ты такая злая!

- Я всегда такая – коротко сказала она ему и тут же, сменив тон, горячо прошептала в самое ухо – придется такой меня полюбить, родной! Черненькой… Беленькой и дурак полюбит. Ладно. Тебе мало?

- Чего?

- Того, что она за нас. И Тулатипова, вон смотри, в шароварах этих, персидская княжна, тоже за нас. Еще я Аязян видела, Лиду.

- Погоди… Мать Ксении?

- Ну не Люцифера же! Приятная такая шатеночка. Очень стесняется… она юрисконсультом работает, ведущим. Так что юрист у нас уже есть, она специалист.

- Господи, но юрист… мы и без юриста справимся.

- Ой, вряд ли. Ты что, не соображаешь, какой крест на себя уже взвалил? Погоди, это – она коротко кивнула, не оборачиваясь, на стол - …это еще не виктория. Это только начало.

- Да я понимаю…

Музыкальная мелодия катила к своему концу, набегая аккордами на невидимый берег; оставляя только пену ощущений, чувство невыносимо обидной краткости человеческого счастья. Тамара снова прижалась к Ковалеву, прижалась искренне, порывисто, в ушах его замурлыкал ее голос:

- Володя! Ты как сказал: «я один, все тонет в фарисействе…». Ты не один! Не один, слышишь?! Мы с тобой, я с тобой, не один… Брось!!!

В этот момент  от волнения он наступил ей на ногу. Все-таки наступил. И она не издала ни звука, только что-то вроде хруста послышалось ему; только дернулось ее тело, напряглось бешеной струной, на миг налилось чем-то огненным – и пропало; а он перепугался, начал извиняться, шепотом. Тамара все еще не убирала руки с его плеч, заметила:

- Я люблю боль. Люблю, когда мне делают так… Вот такая я извращенка. Так что ты подумай!

А потом, демоническим свои смехом, рассмеявшись, отпрянула от него»

Но вокруг школы сгущаются тучи. И Ковалев это понимает. Посреди праздника ему наносит визит мрачный гость из местного райотдела…


«Константин что-то сказал про дискотеку, про пожарную безопасность и еще что-то такое, казенное; видно было, что тема эта его волнует в самую последнюю очередь. Потом перешел к главному, достал из кармана куртки затрепанную книжицу в распадающемся переплете.

- Владимир Владимирыч… У вас тут ученица такая есть. Ковригина, Виктория.

- Да. Виктория Ковригина – с нажимом ответил Ковалев: мерзопакостной совковой привычку ставить сначала фамилию, а потом только имя, он тоже ненавидел – И что? Она, кажется, тут…  Что?

- Да не, ниче особо… - опер сверкнул фиксами – на нее у нас материалец лежит. Вы в курсе, что на мобильнички подрезает?

- Послушайте, уважаемый… Константин! У меня высшее юридическое, хоть и незаконченное. «Подрезает» – такого понятия в Уголовном Кодексе нет. Не соблаговолили бы вы выражаться яснее?

Это было из серии «милостисдари», которым директор щеголял в минуты особой печали – например, открывая журнал с результатами контрольной; девятые при этом слово заученно прижимали уши и пригибались к партам. Но опер только переварил сложный вербальный компонент в круглой, в шишках, голове, да снова ухмыльнулся:

- Ну, верно… осуществляет кражу, скажем так. Сегодня ожидается массовая такая кража.

- Вы это точно знаете?

- Точнее не бывает.

- От кого?!

- Информаторы у нас есть, Владимир Владимирыч, в молодежной-то среде.

- Блестяще. Но у меня такой информации нет. Что прикажете делать?

- Да че, я не приказываю. Давайте мы того, через часок ее дернем сюда, ну, типа за мелочевкой-то какой. И вскроем тут.

Вот сволочь! «Вскроем». «Дернем». Да уж, как дети говорят – ментяра конченый. Еще бы сказал: «завалим». Ковалев снял очки и круглыми, беззащитными – но налившимися тяжким гневом глазами посмотрел на представителя ПДН.

Он не чувствовал нарастающей злобы директора. Развалился на стуле, пальцами со сбитыми костяшками барабанил по столу.

- Там и наркота может проявиться, легко… Сразу и хлопнем, за все дела. Там если мешочек, если граммули две-три, то это уже…

- Уважаемый… я все-таки вашего сленга, профессионального, не понимаю. Уж простите меня, кондовый учитель… медработник. Что это значит: «дернем»? я никого дергать не буду. И вам не советую. Пока заявлений мне никаких не поступало. Поступит – будем разбираться. У нас Совет школы есть.

- Совет? – до этого, тугого, словно мяч, не доходило – В смысле с родителями?

- В смысле с детьми! – отрезал Ковалев – Согласно пункту четвертому Устава школы, педагогический коллектив в некоторых вопросах… осуществляет руководство школой совместно с органами школьного самоуправления. Вам Устав дать почитать?

Тот захлопнул, наконец, свой желтозубый, короночный рот. Потух глазами:

- То есть оперативные мероприятия проводить не будем… так?

- Не будем.

- Ну, сморите…»


Публикация продолжается в теме: http://forum.rbfeet.com/index.php?showtopic=2597&st=105&p=20275&#entry20275


Редакция портала.